Последняя просьба [сборник 1982, худож. M. Е. Новиков] - Владимир Дмитриевич Ляленков

— За что?

— Бьет товарок. Чуть что не по ней, сейчас — хлясь, хлясь по щекам.

Федорыч достал из бокового кармана часы на цепочке. Часы были старинные, изготовлял такие часы когда-то какой-то Павел Буре, поставщик двора его величества, что и было выгравировано на задней крышке.

— До обеда еще час, — сказал Федорыч, — давай-ка объемы работ за прошлую неделю подобьем. Посмотрим, сколько там выходит.

Мастер раскрыл журнал работ, и они начали подсчитывать.

А Молдаванка говорила подругам, сидевшим под навесом у ящиков, в которые ссыпали цемент:

— … Ну я и дала ему прикурить, старому. В другой раз осторожней будет с нами! — Она засмеялась. — И херувимчик наш там сидит, только глазами хлопает. Ничего, пусть на будущее привыкает! — Она достала из-за пазухи белую косынку, повязала голову.

— Да что Федорыч-то, Катька? — спросила бригадир Тоня.

— Сказал, еще одну ездку сделать, и по домам можно идтить.

— Совсем?

— Совсем. Мойтесь, говорит, отдыхайте. Эй, Федька, заводи свой драндулет! — крикнула она шоферу, возившемуся под машиной.

Молдаванка была года на два старше Мазина. Родилась она в деревне где-то под Одессой. Когда исполнилось ей пятнадцать годов, мать ее померла. Отца своего она не знала и жила с бабкой. Потом устроилась нянькой в семью какого-то одессита. Когда получила паспорт, глава семейства овладел ею в чулане на ворохе тряпья. Она сама рассказывала об этом женщинам, сидя однажды в дождливый день в прорабской перед открытой дверцей топившейся печки, спокойно перебирая в руках сырые рукавицы.

— Здоровенный был боров, — говорила она. — Ну, ушли они в город: сама пошла, маленького взяла. И он с ними. Я в комнатах прибирала. Только захожу за чем-то в чулан, слышу — шаги. Оглянулась — он. Вскочил в чулан, дверь запер на задвижку. Я было кричать. Он рот мне зажал. «Не ори, говорит, а то в тюрьму засажу». Я вся и обмерла.

В тот же день она ушла в деревню. Потом завербовалась на стройку. Здесь работала года полтора и за это время дважды увольнялась. Куда-то ездила. Вначале жила в общежитии, затем перебралась в Окново, в избу одинокого, дряхлого старика Савельича.

Невестка Федорыча брала молоко в деревне, бабы говорили ей:

— Повезло старому Савельичу! Век прожил бобылем, все по сударушкам таскался. Своих детей нет, так чужая девка нашлась: избу убрала как терем и ходит Савельич теперь в чистом!

Удивила Молдаванка окновцев и другим: едва сошел снег, стала купаться по утрам в ключевой речушке Норке, вода в которой круглый год ледяная.

Изба Савельича стояла близко от больничного городка, но обед Молдаванка приносила с собой. Усядется в сторонке от мужиков, разложит на газете яйца, хлеб, мясо. И ест не спеша, аккуратно, напоминая в такие минуты кошку, когда та умывается. Вдруг оборачивается к мужикам:

— Эй вы, чего чавкаете?

— А ты не прислухивайся к нам, Катя, — отвечали ей. — Иди вон с новым мастером в столовую. Пройдись — с ним культурней будет!

Смеялись.

— Куркули, — отвечала Молдаванка коротко.

Парни пробовали заигрывать с ней. На людях она бойко и колко отбивалась словами. Как-то бригадир плотников Савельев, зайдя в прорабскую, увидел Молдаванку, достававшую из своей сумки бутылку молока. В прорабской никого, кроме них, не было. Он шагнул к ней, обнял за талию и зашептал, пытаясь поцеловать:

— Что ж девке такой напрасно пропадать? Али мы плохие ребята?

Молдаванка отвела руку с бутылкой.

— Колька, лучше не замай, — так спокойно и просто сказала, что Савельев больше и не пытался приставать к ней со своими ухаживаниями.

Понятно, всяко болтали о ней и в деревне, и среди рабочих. Но толком никто ничего не знал. А сплетням верили и не верили: мало ли что могут наговорить о красивой, молодой женщине!

По воскресеньям, в сухую погоду, прогуливалась по главной улице Кедринска: голенища сапожек отвернуты, в белоснежной мужской рубашке; «конский хвост» из черных густых волос доставал чуть ли не до поясницы. Гордо смотрела перед собой, будто никого не замечала.

Когда второй раз увольнялась с работы, Федорыч говорил ей:

— Куда тебя черти носят? Чего тебе не сидится на месте, Катя?

— Гулять, — ответила она, — на свидания катаюсь!

— Опять вернешься?

— Посмотрим.

И через две недели явилась в прорабскую. Подала Ивану Федоровичу заявление:

— Подпишите, Иван Федорыч.

— A-а, приехала! — заговорил прораб, рассматривая заметно осунувшееся за две недели лицо Молдаванки. — Я так и знал. Но скажи мне, Катюша, чего ты ко мне приходишь? Мало прорабов? Я старый ругатель, хрыч. Крикун. Языки попусту точить вам не позволяю!

— Подпишите, Иван Федорыч.

После обеда Мазин, установив возле окна нивелир, выверял его уровень. Федорыч разговаривал по телефону с главным инженером Самсоновым.

— Вадим Николаич, у меня нет раствора! — кричал прораб. — Звонил я на растворный узел и ездил туда. Сказали, все шлют на промплощадку — так, говорят, распорядился управляющий. Но у меня двадцать человек каменщиков простаивают! А мне по поликлинике уже деньги надо брать, а то прогорю!.. Что? Не слышу. Плохо слышно! — И Федорыч быстро положил трубку, выругался, провел ладонью по лбу. Номер не удался: хотел вырвать машин пять лишних раствору, потому и сказал, что люди простаивают. Но Самсонов велел отослать каменщиков на шестой дом к прорабу Моердсону.

Вошел бригадир пожилых плотников Жуков, с ним работал Федорыч уже десятый год. Бригада Жукова считалась лучшей по всему управлению. В бригаде было двенадцать человек. Могла выполнить любую работу, какая может быть на стройке.

— Тебе чего, Данилыч? — спросил Федорыч.

— Я людей не поставлю туда, — сказал бригадир.

— Куда? В чем дело?

Затрещал телефон, Федорыч настороженно посмотрел на него, кивнул бригадиру, чтоб тот послушал.

— Если это Самсонов, — тихонько проговорил он, — то меня нет, уехал, мол, куда-то на машине.

— Прораба нету на месте, — сказал Жуков в трубку. — Не знаю. Уехал куда-то. — И положил трубку. — В подвал я людей не поставлю, Иван Федорыч. Там насос нужен.

— Нет же у нас насоса!

— Привезите. Мне перегородки закончить надо. Все люди заняты!

И тут Мазин подсказал:

— А вы каменщиков пошлите в подвал, Иван Федорыч. Все равно ведь простаивают.

Прораб тихо засмеялся, кивнул в сторону Мазина, сказал Жукову:

— Вот, Данилыч, какие мы с тобой никудышные работнички, а? Люди у нас простаивают? — И Мазину с укором: — Да мне каменщиков надо на вторую смену оставить, голова два уха! — И вздохнул: — Но не выгорело, придется самому бежать на растворный. Не я буду, ежели не вырву хоть три машины. А ты, Данилыч, не крути мне мозги. Не крути, они